АтакА & Исключительная

– Хорошие продажи? Пустые прилавки.

– Паникёры всё остановиться не могут: вчера разобрали даже влажные салфетки.

– С чего паника на сей раз?

– А-то не знаешь, – ухмыльнувшись, парень отвлёкся, принимая из моих рук сотку, а я отвлеклась на жевательные резинки, выставленные на стойке подле кассы – их разнообразие всё ещё оставалось богатым – так что бессмысленный диалог успешно исчерпал себя.

Выбрав упаковку резинок с малиновым вкусом, я решила, что раз уж мне не светит сегодня спагетти в винном соусе, значит, можно утешить себя хотя бы приличным завтраком в кафетерии. Но для начала всё же стоит закончить с доставкой продуктов.

Глава 3

– Ну наконец-то! – возбужденно хлопает в ладоши Пегги, стоит мне только приблизиться к дому, обшитому давно выцветшей вагонкой, – она встречает меня на пороге, в одном халате и старых тапочках, надетых поверх длинных носков. – Тебя трое суток не было! Мы уже всерьёз начали переживать, не позабыла ли ты про своих старых подруг!

Пегги берется за пакет с продуктами до того, как я успеваю его протянуть ей, и сразу же, не закрывая за мной двери, ретируется по длинному тёмному коридору в сторону кухни. Пегги всегда голодна. Так что я даже не сомневаюсь в том, что всё, что я сейчас принесла в этот дом, будет съедено не позднее чем в течение суток – ни крошки не останется.

Пегги Хог – лучшая подруга Бриджит ещё со времён их совместных школьных лет. Время и природа наградили эту женщину невзрачной внешностью: посеревшая и тусклая кожа, привычно взъерошенные, короткие и уже начавшие седеть волосы, немного хитрый взгляд, но при этом добрая душа, и всё это великолепие подчёркнуто неизменно неопрятным видом, являющимся её своеобразной визитной карточкой. Бездетная, бывшая пьяница, безработная, перебивающаяся на жалкое пособие, она живёт во внешней комнате на чердаке дома, который достался моей матери от её родителей. Повезло, что моя мать была единственным ребёнком в семье – в противном случае, дедушка с бабушкой наверняка переписали бы всё своё имущество на любого другого своего ребёнка. Бабушку я уже совсем не помню, а вот деда немного припоминаю. Он был порядочным человеком и, хотя обожал меня, со своей дочерью не ладил. Пока он был жив – первые шесть лет моего детства – я не знала, что такое голодный желудок. Когда его не стало, мы с мамой переехали из ржавого трейлера, стоящего в лесу в миле отсюда, в его скромный дом, который, по сравнению с нашим прежним жилищем, представлялся мне настоящим дворцом, но холодильник этого дома сразу же потерял всё своё волшебство – в нём повесилась мышь, которая висит там по сей день. Благодаря этому фактору я и начала рано самостоятельно зарабатывать на собственный кусок хлеба – с четырнадцати лет. Приличные деньги у меня появились в восемнадцать – достаточно приличные, чтобы иметь возможность съехать от матери и при этом более-менее сытно питаться два раза в сутки, – однако чувство голода у меня до сих пор ассоциируется если не со всем моим детством, тогда конкретно с этим домом. Впрочем, никаких психологических травм, которые могли бы вызывать у меня брезгливость или, чего хуже, страх при приходе в это место, у меня нет. Поэтому два-три раза в неделю я с относительной лёгкостью переступаю порог этой мрачной обители своеобразного сумасшествия и практически спокойно захожу в его неизменно тёмный, пахнущий сыростью коридор.

Дом, в котором прошло моё детство… Стоит мне войти в него, как я сразу же вижу зарубки моего роста, которые Бриджит выцарапывала отвёрткой на дверном косяке моей бывшей спальни, отошедшей под хранение запасов глины уже спустя неделю после того, как я съехала на свою первую съёмную комнату – снимать отдельную квартиру я смогла позволить себе только спустя ещё целых два года. Миновав зарубки на дверном косяке, я сравниваюсь с вмятиной в тонкой стене, обшитой потемневшей от времени, деревянной вагонкой: когда мне было десять, мать подралась с одним из своих быстро появляющихся и так же быстро исчезающих бойфрендов, и в процессе той бури запустила в него одну из своих скульптур, которая по-случайности чуть не зашибла меня – в самую последнюю секунду я успела отскочить вбок, благодаря чему скульптура врезалась не в моё мокрое от слёз лицо, а в многострадальную стену. Мать очень сильно испугалась тогда, но не настолько, чтобы сразу порвать свои очередные токсичные отношения – понадобились ещё пара склок и вытекающих из них драк, несколько синяков на её теле, один вызов полиции и одна угроза лишения её родительских прав. Вот этой, последней угрозы она действительно сильно испугалась, потому что, в конце концов, она всегда любила меня. По-своему, конечно, очень своеобразно, но всё же любила, и всё ещё любит…

Пройдя по коридору, я зашла в захламленную маленькую прихожую с выходом на прогнившее деревянное крыльцо. Если и есть смысл искать Бриджит где-то вне шумных хиппи-вечеринок и дешевых баров, так это на этом крыльце, на краю которого стоит старинное и жутко скрипучее кресло-качалка, когда-то принадлежавшее её матери – она обожает проводить своё время в этом кресле.

Я не ошиблась и в этот раз: она действительно нашлась на своём привычном месте – закутанная во флисовый плед, дырявый от соприкосновения с окурками, она спала, опрокинув голову на грудь. Подойдя чуть ближе, я вдруг совершенно внезапно заметила, что моя мать, отличающаяся склонностью к продолжительной молодости, начинает стареть. Россыпь её мимических морщинок вокруг глаз как будто стала глубже, а длинные и завитые на мелкие кудри волосы, в прошлом бывшие тёмными, но теперь выкрашенные в ярко-красный цвет, вдруг проявили неожиданную седину у отросших корней. Я не только по своему внутреннему строению, но даже внешне совсем не похожа на эту женщину. Как будто природа взяла эту жизнь за основу, чтобы слепить из её частички её полную противоположность. “Пошла в своего красавчика-отца”, – так всю мою жизнь выражалась Бриджит обо мне и однажды, пару лет назад, выразилась о Томирис, случайно увидев её в местном торговом центре. После той мимолётной встречи, при которой я не присутствовала, она сказала мне следующее: “И не скажешь, что вас разные женщины родили, такие сильные мужские гены вам передались”.

Слегка нагнувшись, я коснулась утомлённой материнской руки, безвольно выглядывающей из-под пропахшего сигаретным дымом пледа. Она сразу же открыла глаза и одарила меня присущим ей, растерянным взглядом.

– Как ты? – попробовала улыбнуться я, уже отнимая свою руку от неё.

– О, Диа! – мгновенно взорвалась громкими нотами она и, резко сбросив с себя плед движением бодрого человека, сразу же начала подрываться с места. – Посмотри, что я сотворила! Ты срочно должна увидеть это! Это восьмое чудо света! – она схватила меня своими цепкими пальцами за запястье левой руки и поволокла за собой назад в дом, словно матёрый паук неопытную мошку…

Не вырывая своей руки из знакомой железной хватки, я шла за ней след в след: подошва кроссовок привычно липла к грязному голому полу, и чем глубже в дом мы продвигались, тем сильнее ощущалось неладное под ногами. Наконец мы впритык приблизились к источнику сырости, липкости и общего хаоса – прошлая приличная гостиная, ныне своевольно переделанная под грязную мастерскую. Именно в этой комнате, выкрашенной в мрачно-зелёный оттенок сикоморы и вместо ковров устланной бумажными номерами газет давно минувших десятилетий, моя мать занимается своим творчеством, очень далёким от истинного искусства. Она всю свою жизнь называла себя скульптором, но при этом до сих пор у нее недурно удаются только лишь тарелки, которые она, в отличие от своих недооцененных “шедевров”, терпеть не может и делает исключительно ради хоть какого-нибудь заработка – иногда она может спихнуть красиво раскрашенные глиняные тарелки на ярмарках или блошиных рынках и тем самым немного подзаработать. Её же скульптуры, способные вызывать моментальную депрессию у смотрящих на них, совсем не пользуются спросом… Вот и сейчас, наконец отпустив мою руку, мать бросилась к какой-то гигантской, на первый взгляд кажущейся бесформенной статуе, стоящей в центре комнаты и лишь очень отдалённо напоминающей голема. Размер статуи, однако, воистину огромен – с двух взрослых мужчин в ширину и в высоту не менее чем в два метра. Это сколько же килограмм глины она потратила для того, чтобы изваять эту несуразицу! И, главное, кто и каким образом теперь вытащит эту тяжесть из дома, чтобы с извинениями вернуть природе милостиво выделенный ею материал, над которым так беспощадно надругалась эта женщина…

Зная, что Бриджит сразу же бросится допрашивать меня о моём мнении относительно этого “восьмого чуда света”, я поспешила направиться к окну, чтобы она не смогла прочитать правду в моих глазах: я презираю враньё, а потому, в случаях крайней необходимости, неумело пользуюсь ложью.

– Тут нужно проветрить, – начала с правды я, уже отвешивая заляпанные глиной шторы и открывая мутное окно нараспашку. Своими активными действиями я едва не сбросила с подоконника изъеденную желтыми пятнами газету, служащую матери и Пегги пепельницей, которую уже давно пора было бы почистить – окурков больше, чем букв в статье на первом развороте.

– Ну как тебе?! – воодушевлённым тоном врезалась в мою спину мать.

– Эммм… Как всегда необычно, – уклончиво отозвалась я.

Наконец покончив со спасительным открытием окна, я обернулась, скрестила руки на груди, после чего облокотилась на относительно свободный от пыли, грязи и сигаретного пепла подоконник, почувствовала, как свежий воздух врывается в комнату, аккуратно обтекая мою спину, почесала указательным пальцем бровь, но больше так и не нашла что сказать.

– Ну как тебе? – повторила без восклицательной интонации вопрос матери Пегги, только что вошедшая в комнату со шлепающим звуком липнущих к полу тапочек.

– Она в восторге! – необоснованно счастливым тоном отозвалась вместо меня Бриджит, при этом громко шлепнув в ладони и полностью исказив мой вариант правды.

Пегги заботливо принесла для Бриджит бутерброды, сделанные из продуктов, которые я только что доставила в этот дом, и счастливая скульпторша с решительностью приняла первый из двух предложенных ей подношений.

Я благодарна Пегги за то, что она присматривает за Бриджит. Она, конечно, бесплатно живёт в этом доме и безвозмездно питается из моего кармана, но она единственная не бросила мою непутёвую мать и действительно искренне привязана к ней, и готова слушать её бредни сутками напролёт… Может быть поэтому она когда-то и скатилась в запой, из которого еле выкарабкалась.

Окинув взглядом комнату и помимо голема увидев с десяток новых скульптур уродливых форм, я тяжело вздохнула, тем самым невольно напомнив о своём присутствии двум чокнутым подругам.

– Что ты видишь, смотря на это изваяние, вылепленное из чистой глины? – рухнув со своим бутербродом в глубокое кресло с лопнувшей обивкой, снова пристала ко мне Пегги.

– Голем?.. – незаинтересованно повела одной бровью я.

– Голем?! – как всегда громко воскликнула Бриджит, при этом размашисто взмахнув своим бутербродом. – Как вторично, дорогая! Как неоригинально! Нет-нет-нет!.. Никаких големов в моём пространстве! Устрашись, потому что перед тобой… – она почти сорвалась на восторженный писк, после чего бурно выпалила: – Сам Блуждающий!

– Блуждающий? – не поняла я. – И что это значит?

– Не знаю, мне так пришло… А как пришло, так и слепила. Вот, смотри, ты видишь здесь человека? – она начала водить рукой вокруг верхней части голема. – А вот здесь, – она резко перевела руку вниз, – волк!

И вправду, сверху скульптура была зауженной и могла напоминать человеческую фигуру, а снизу было не пойми что.

– Волк? – вяло поинтересовалась я, зная, что ради позитивного настроения этой женщины мне стоит задать хотя бы пару-тройку вопросов, чтобы её батарея необоснованного счастья продержалась как можно дольше, прежде чем она неизбежно впадёт в истерику, вызванную севшей на её глину мухой – однажды она расколотила все свои тарелки, гоняясь за комаром, которого в итоге так и не прибила.

– Да! Да! Волк! Бо-о-ольшой чёрный волк! Чёрный Страх!

– Человек на волке… – я пыталась “словить волну”, но прекратить вздыхать не получалось. – Может, оборотень?

– Оборотень! Голем! Ты ещё вампиров упомяни! Всё это так изъезжено, так предсказуемо! Перед тобой Блуждающий верхом на Чёрном Страхе! Это не хоть бы хны! За этим – будущее! А ты мне о прошлом! Прекрати это! – она вгрызлась зубами в бутерброд, а глазами в дорогую её сердцу и ещё не успевшую просохнуть скульптуру. В этот момент мне могло бы стать не по себе, если бы я не знала о том, что эта страсть – её персональная норма. Как пустая болтовня для Пегги. Кстати, пора бы уже перейти к этому пункту и благополучно финишировать – слишком долгое нахождение в этой сумасшедшей компании чревато последствиями, а я хочу нормально выспаться сегодня.

– Как у вас в целом дела? – наконец начала брать быка за рога я.

– О-о-о!.. – как всегда бурно отреагировала Бриджит, продолжив разбрасывать по сторонам отлетающие от её бутерброда куски. – У меня хорошо дела, моя дорогая! У меня дела просто отлично! У меня появился новый ухажёр! На целых три года младше меня, представляешь?! Он заинтересован мной, словно мальчишка! А как он страстен, когда дело доходит до постели!

Нет! Я не хочу этого слышать!

– Пегги, а у тебя что? – я резко перевела взгляд на уже доедающую свой первый бутерброд и неаккуратно облизывающую свои пальцы женщину.

– Всё вроде ничего, вот только есть постоянно хочется, – решительно отозвалась Пегги. – В следующий раз будь настоящим другом, привези побольше сочного мяса, угоди старушке.

– Тебе всего тридцать девять, – замечаю я вслух, а на полях своих мыслей делаю отметку о том, что, хотя она и ровесница моей матери, на самом деле она выглядит на целых пятнадцать лет старше своего реального возраста. Казалось бы, на фоне чокнутой Бриджит Сеймур выглядеть красоткой проще простого, но нет, моя мать хотя и одевается, словно павлин на карнавал, для своих лет выглядит очень свежо, в чём ей, несомненно, помогает хорошая генетика – стройная фигура всегда была её козырем. Пегги же никогда не обладала симпатичными чертами лица, ближе к сорока годам её фигура начала расплываться, да к тому же на внешний вид повлияли её серьёзные проблемы с печенью, связанные с оставшейся в прошлом алкогольной зависимостью. Проблемы эти достаточно серьёзные, чтобы я уже сейчас начала понимать, что в будущем ей может понадобиться операция, оплатить которую, судя по всему, могу захотеть и в принципе смочь только я одна. Я уже начала откладывать некоторые сбережения…

Бриджит, смачно облизавшая свои пальцы по примеру своей меланхоличной подруги, начала подходить ко мне, при этом вызывающе качая бёдрами и размахивая руками:

– Хочешь себе сестрёнку или братика? – с азартной улыбкой, эта неугомонная женщина, не изменяя себе, выдала самое неожиданное.

– Мам, нет, – я едва сдержалась, чтобы не закрыть своё лицо ладонью.

– Что?! Мне ещё нет и сорока! У меня ещё вся жизнь впереди! Я всё ещё прекрасна и вполне могу забеременеть от знойного красавца! Причём могу произвести на свет красотку похлеще тебя!

Внутри меня всё моментально замерло: появление младшего брата или сестры – мой персональный детский страх. Как будто для общего букета неприятностей мне до сих пор только этого и не хватало. Откровенно говоря, за все годы моделирования себя в ситуации, в которой эта женщина привносит в мир ещё одно дитя, я так и не смогла представить своего поведения. До сих пор не знаю, умыла бы я руки или… Или что бы я сделала?

Я положила свои крепкие руки на вздернутые плечи подошедший впритык ко мне и продолжающей вызывающе улыбаться Бриджит:

– Пообещай мне, что ты не залетишь.

– Больше не залечу. Уточняй, моя дорогуша, – она привычно наслаждалась своей вызывающей развязностью. – Так и скажи, что хочешь навсегда остаться для своей мамочки единственной и неповторимой малышкой.

– Ну всё, на сегодня достаточно, – даже не понимая, что произношу свои мысли вслух, я отстраняю от матери руки и, под её громкий смех и возгласы о том, какой её новый парень страстный в постели, ухожу из сырой гостиной, прохожу по тёмному коридору, мимо вмятины на стене и засечек на дверном косяке, открываю входную дверь, переступаю порог… Наполняю свои лёгкие свежим утренним воздухом…

Отлично. Я продолжаю справляться. Без чьей бы то ни было помощи. Мне не нужна помощь… Отлично.

Глава 4

Кафетерий “Инди” начинал работать с девяти часов утра – ровно в девять ноль-ноль я и оказалась на его пороге. Владелец кафетерия, большой чернокожий мужчина с ярким именем Джо Джонс, работает здесь и за кассира, и порой за официанта, так что я не удивилась тому, что он сам принял у меня заказ. Близко мы не знакомы, но я захожу сюда пару раз в неделю, так что при встрече взглядами мы привычно обмениваемся приветственными кивками.

…Я уже доедала свой горячий омлет с ветчиной и мелко нарезанным свежим салатом, когда в кафетерий вошел сероволосый мужчина в пыльной рабочей куртке строителя и, заняв столик напротив, заказал двойной гамбургер, после чего попросил Джонса включить громкость подвешенному в углу у потолка телевизору, по которому в этот момент крутились кадры серьёзных беспорядков, происходящих в США.

– Снова у них неспокойно, – закачал головой Джонс, поддавая звука старому телевизору.

– В новостях не говорят, но люди болтают, будто за канадской стеной начал распространяться какой-то странный вирус, – прохрипел в ответ посетитель. – Ну б его на фиг. Хорошо, что у нас есть эта непробиваемая стена, да, Джо?

– Вчера в новостях крутили какую-то белиберду про то, что не только русские пытаются вывести вакцину от всех вирусов. Говорят, будто наши учёные в этом вопросе тоже далеко продвинулись.

Рейтинг
( Пока оценок нет )
Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

Нажимая на кнопку "Отправить комментарий", я принимаю политику конфиденциальности